Мутное зеркало в узкой прихожей дрожало каждый раз, когда за фанерной перегородкой хлопала дверь ванной. Двенадцатилетняя Алена тянула пальцами воротник коричневого школьного платья, стараясь расправить жесткую белую стойку, но колючая ткань топорщилась, натирая шею. Из зеркала на нее смотрело лицо с тяжелым, чуть выдающимся подбородком и темными, посаженными вразлет глазами — точь-в-точь как на той фотокарточке с оторванным уголком, которую мать прошлой зимой бросила в печную топку на глазах у соседки.

На кухне с грохотом опустилась на чугунную конфорку эмалированная кастрюля. По коридору поплыл запах подгоревшей манной каши.

— Не вертись перед стеклом, глаза мозолишь, — мать вытерла влажные руки о передник и наступила ногой на педаль мусорного ведра. Крышка лязгнула. — Всю дорогу будешь воротники крутить? Автобус через сорок минут отойдет от автостанции.

В углу кухни, покачиваясь на скрипучем табурете, отчим прижимал к плечу полугодовалого мальчика. Младенец хныкал, суча ножками в фланелевых ползунках, и мужчина монотонно хлопал его ладонью по спине.

— Тома, тише ты греми, — буркнул он, не поднимая головы. — Только укачал. Чего с утра-то заводиться?

— А того! — мать с силой швырнула мокрую тряпку на клеенку стола и оперлась обеими руками о край мойки. Ее плечи под тонким халатом мелко подрагивали. — Мне этот взгляд день и ночь терпеть? Ты в лицо ей погляди! Вылитый папаша. Стоит столбом в проходе, дышит, выжидает. У меня молоко пропадет от ее молчания, а тебе хоть трава не расти!

Алена замерла за дверным косяком, вжав лопатки в холодные обои. Пальцы на подоле платья одеревенели.

— Ну чего ты городишь, — отчим переложил ребенка на другое плечо. — Девчонка как девчонка. Учится без троек.

— Вот и пусть учится! — голос матери сорвался на свистящий шепот, она шагнула к коридору, резко дернув занавеску. — Там закрытый пансион. Мастера из области преподают, полное государственное довольствие, форма, трехразовое питание. Профессии научат, ремеслу. Другие за такое место взятки суют директору, а ей на блюдечке выбили! Сама спасибо потом скажет, что в люди вывели, а не на шее в однушке оставили попрекать каждым куском!

Она повернулась к Алене, в упор глядя на ее неподвижные руки:

— Чемодан застегнула?

Алена опустила глаза. В старом дерматиновом чемодане с оторванным замком лежали три смены белья, стопка чистых тетрадей в косую линейку и деревянная линейка с зазубренным краем.

— Застегнула, — тихо ответила девочка. Голос прозвучал хрипло, будто в горле застрял сухой ком.

— Вот и бери. Николай машину прогрел у подъезда.

Отчим поднялся, не глядя на падчерицу, осторожно переложил спящего младенца в фанерную люльку и снял с вешалки брезентовую куртку. Алена взялась за потертую ручку чемодана. Металлические уголки задели косяк, издав короткий стук. Она ни разу не обернулась назад, перешагнула порог и пошла вниз по лестнице, считая гулкие удары собственных ботинок о выщербленный бетон ступеней.

***

Ледяной ветер над рекой Вологдой крутил колючую крупу, перемешивая ее с речным туманом. Семнадцатилетняя Алена перехватила под локтем тяжелую картонную папку с дипломными чертежами переплетных станков. Тесемки промокли, разбухли и норовили развязаться. На набережной возле Соборной горки порыв ветра ударил в спину, край папки раскрылся, и три листа ватмана, зашуршав, сорвались вниз по обледенелому гранитному откосу прямо к черной кромке полыньи.

Алена охнула, метнулась к парапету, но ноги в тонких осенних сапогах заскользили по насту.

— Стойте! Не дергайтесь! — раздался сзади хриплый окрик.

Мимо нее, перепрыгивая через парапет, скатился парень в длинном шерстяном шарфе. Он затормозил подошвами ботинок о прибрежный лед, зацепил два листа кончиками пальцев, а третий перехватил уже у самой воды, когда серый край бумаги начал темнеть от речной влаги. Задыхаясь, он вскарабкался обратно, сдувая со лба мокрую темную челку.

— Держите, — он протянул ей спасенные чертежи. Зубы его дробно стучали. — Тушь вроде не потекла. Только угол намомок.

Алена прижала листы к груди. Пальцы ее покраснели от холода и не сгибались.

— Спасибо… Там расчет шага зубчатого колеса, три ночи чертила.

Парень окинул взглядом ее короткую курточку, расстегнул собственную просторную куртку из толстого драпа и резким движением набросил ей на плечи. От ткани потянуло сухим теплом.

— Вы же окоченели совсем, — сказал он, придерживая воротник у ее шеи. — Пойдемте отсюда. Вон туда, за угол, там пельменная открыта. Меня Глебом зовут.

В полуподвальном зале пельменной витал густой пар от алюминиевых кастрюль. Глеб принес на жестяном подносе две граненые кружки с горячим варевом.

В нос ударил резкий, терпкий запах облепихового чая.

— Я на третьем курсе кулька, — рассказывал Глеб, обжигаясь и быстро помешивая ложкой янтарные ягоды на дне кружки. — Хочу свое издательство открыть. Не ширпотреб на газетной бумаге, который после одного прочтения на растопку пускают, а настоящую книгу. Коллекционную. Чтобы переплет из тисненой кожи, форзацы ручной отливки, бумага хлопковая. Чтобы человек брал в руки и чувствовал: это вещь на века.

Алена грела ладони о горячее стекло кружки, не отрывая взгляда от его оживленного лица:

— Такую книгу нельзя просто склеить на станке. Ее вручную шить надо. На льняные шнуры, глухим стежком, с проклейкой корешка органическим клеем. Нас в интернате старый мастер учил.

Глеб замер с ложкой в руке, глядя на нее с внезапным изумлением:

— Ты умеешь? Сама?

— Умею. Любой переплет соберу. Хоть французский, хоть монастырский.

Он полез в карман брюк, долго перебирал связку ключей и вытащил на ладонь массивный брелок из темной латуни. Металл был потерт по граням, на круглой пластине четко проступал чеканный силуэт высокого маяка с расходящимися лучами.

— На ярмарке у кузнеца выменял, — Глеб положил брелок перед Аленой на липкую поверхность стола. — Возьми. Он старый, надежный. Если собьемся с дороги — маяк выведет. Мы с тобой еще такое издание соберем, в столице ахнут.

***

Спустя четыре месяца, в начале мая, Алена стояла в тесной прихожей материнской квартиры, прижимая ладонь к низу живота. На полу стоял тот же дерматиновый чемодан, с которым пять лет назад ее отправляли в интернат.

— Ты с ума сошла? — мать наступала на нее, брызгая слюной, ее лицо перекосилось от багровых пятен. — Выпускные на носу! Тебе распределение в областной архив светило! Кто он? Фамилию говори! Я сейчас же участкового вызову, пусть протокол составляет! Семнадцати нет еще! На нары пойдет за совращение малолетней, как миленький пойдет!

— Никуда он не пойдет, — сухо, чеканя каждое слово, ответила Алена. Она не отступала ни на шаг, загораживая собой дверную ручку. — Никаких заявлений не будет.

— Фамилию назови! — мать схватила ее за плечи, пытаясь тряхнуть, но Алена перехватила ее запястья и с силой развела в стороны.

— Не трогай меня. Сама уйду. Ни копейки у вас не попрошу, только не лезь.

Вечером она простояла под холодным дождем у пешеходного моста два часа. Глеб не пришел. Когда стемнело, Алена дошла до студенческого общежития института культуры. Старая вахтерша в серой пуховой шали долго не открывала деревянную створку, а потом, подслеповато щурясь, махнула рукой в сторону больничного городка:

— Увезли Морозова твоего. Еще позавчера на скорой с мигалками. Воспаление мозговых оболочек, менингит тяжелый. Палата закрытая, никого не пускают, даже мать из Череповца в коридоре дежурит. Иди отсюда, девонька, не до тебя сейчас.

Алена опустила руку в карман куртки, нащупала ребристые грани латунного маяка и пошла на пригородный вокзал — туда, откуда уходили ночные поезда на север.

Низкое бревенчатое крыльцо дома на окраине Кириллова уходило прямо в сугроб. За заснеженным огородом темнела ледяная пустыня Белого озера. С петель сорвалась тяжелая дверь, обшитая старым войлоком, и на пороге возник старик в овчинном тулупе нараспашку. Густая седая борода Мефодия Лукича спускалась почти до пояса, из-под насупленных бровей остро блестели маленькие выцветшие глаза.

— Чего приперлась? — голос старика прозвучал глухо, как стук по пустому бочонку. — Мать твоя двадцать лет сюда носа не кажет, а ты на порог?

Алена опустила на обледенелые доски узел с вещами. Пальто на ней не сходилось на две пуговицы.

— Деда, пусти перезимовать. Рожать мне скоро. Некуда больше.

Мефодий оглядел ее исхудавшее лицо, перевел взгляд на живот, сплюнул в снег и посторонился:

— Заходи. Разувайся у порога, пол не топчи.

В мастерской деда стоял тяжелый, въедливый запах рыбьего клея, который он варил на чугунной плитке в медном ковше. Вдоль стен высились стеллажи с обрезками юфти, рулонами мраморной бумаги и банками с сухими пигментами.

Здесь Алена осталась. Когда через три месяца в районной больнице родилась темноволосая Тася, старик молча принес из сарая сосновые плашки, за два вечера сколотил добротную люльку и подвесил ее на витой пружине к потолочной балке.

Днем Алена училась у деда тому, чего не давали в интернате: как правильно отбивать молотком корешок книги на чугунной наковальне, как спускать край кожи шерфовальным ножом до толщины папиросной бумаги, как разводить костный клей, чтобы переплет не трескался на сорокаградусном морозе.

— Руку держи жестко, — наставлял Мефодий, стоя за ее спиной и постукивая сухим пальцем по верстаку. — Книга слабости не терпит. Нить натянешь слабо — блок развалится через год. Перетянешь — лист лопнет по сгибу. Ремесло — оно как хребет. Если есть в руках дело — никакой паразит тебя под колено не согнет. Запомни это, девка.

***

Семь лет пролетели в стуке переплетных прессов и шелесте старых страниц. Мефодий ушел тихо, в начале зимы: просто остался сидеть в своем глубоком кресле у окна, уронив голову на грудь. На краю верстака лежал чистый лист плотной бумаги с синей гербовой печатью районного нотариуса — завещание на имя Алены Соколовой.

В день похорон, когда гроб опустили в мерзлую землю поселкового кладбища, к дому подкатила разбитая вишневая девятка. Из машины, пошатываясь, выбрался мужчина в засаленной дубленке. Одутловатое серое лицо, мутные белки глаз и мелкая дрожь в пальцах выдавали в нем человека, давно потерявшего счет дням.

— Здорово, дочка, — хрипло выдавил отец, вваливаясь в сени и не вытирая грязных сапог. — Помер старик-то? Отмучился.

Тася, сидевшая на сундуке, испуганно вжалась в угол, пряча руки в рукава кофты.

Алена встала между гостем и ребенком. Ее руки в рабочих нарукавниках оставались спокойными:

— Зачем приехал, Руслан Мефодьевич?

— Как зачем? — мужчина осклабился, обнажив редкие темные зубы. — Дом отцовский. Родовое гнездо, между прочим. Я законный наследник первой очереди. Покупатели уже есть в городе, лесники под дачу берут. Собирай манатки, до конца недели чтоб духу вашего тут не было. Мне долги закрывать надо.

Алена медленно подошла к столу, взяла нотариальное свидетельство и положила перед ним на клеенку.

— Читай.

Мужчина ткнул немытым пальцем в строчки, губы его зашевелились, а затем лицо потемнело:

— Ты… ты старика окрутила? Из ума выжившего подмахнуть заставила?! Да я в суд подам! Я докажу, что ты обманом…

Алена шагнула к входной двери, взялась за ручку и распахнула створку настежь. В сени ворвался вихрь колючего снега.

— Вон, — тихо и раздельно произнесла она. — Ты матери ни рубля не прислал, когда я в интернате мерзла. Ты к отцу семь лет не заглядывал, даже на лекарства копейки не дал. Попробуешь сунуться к дому — спущу собаку соседа и напишу заявление участковому. Пошел вон со двора.

Мужчина отшатнулся от ее взгляда, попятился к порогу, злобно сплюнул на половицу и вывалился в метель, бормоча проклятия. Алена захлопнула дверь, задвинула железный засов и повернулась к дочери:

— Не бойся, Тасенька. Собирай книжки. Мы уезжаем в Вологду.

***

Город встретил их гулом машин и весенней слякотью. Продав дедовский дом, Алена выкупила крошечную двенадцатиметровую комнату в старой коммуналке на окраине, пристроила Тасю в третий класс соседней школы и отправилась искать работу.

У массивных дверей центральной городской библиотеки на улице Марии Ульяновой стоял крик. Пожилая женщина в выцветшем драповом берете яростно трясла перед носом строгой дамы в очках связкой ключей:

— Сами гниль эту перебирайте! За двенадцать тысяч в месяц пылью вековой дышать, астму наживать?! Там половина фонда плесенью пошла, листы рассыпаются! Я сорок лет отдала, хватит!

Она швырнула тяжелую связку прямо на гранитные плиты крыльца. Металл звякнул, ключи отлетели к ногам Алены. Женщина развернулась и, тяжело ступая стоптанными каблуками, зашагала к автобусной остановке.

Директриса библиотеки нервно поправила очки, глядя на ключи с брезгливой растерянностью:

— Кошмар… В понедельник комиссия из министерства по охране памятников, а у меня губернский фонд не сдан.

Алена наклонилась, подняла холодную связку и подошла к директрисе:

— Здравствуйте. Я мастер переплетных и реставрационных работ. Покажите мастерскую.

Женщина с сомнением оглядела простую куртку Алены, ее стоптанные ботинки и темные волосы, завязанные в строгий узел:

— Девушка, вы шутите? Нам дипломированный специалист нужен. С профильным высшим образованием.

— Диплом вам фонд не спасет, — спокойно ответила Алена. — Руки спасут. Пойдемте.

Полуподвал библиотеки встретил их сыростью. В воздухе стоял тяжелый, удушливый запах сырого картона. Вдоль стен громоздились стопки пожелтевших фолиантов, а в центре помещения возвышался массивный дореволюционный винтовой пресс с чугунным маховиком.

Алена подошла к стеллажу, сняла поврежденный том — редкий губернский статистический атлас тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Переплет был оторван с мясом, листы титула разорваны, по корешку зияла глубокая трещина.

Она сбросила куртку, закатала рукава рубашки, подошла к верстаку и провела пальцем по лезвию фальцножа.

— Пшеничный крахмал есть? Вода дистиллированная?

Директриса молча кивнула на шкаф в углу.

Алена работала без суеты. Заварила на электроплитке тонкий клейстер, остудила его, деревянным шпателем нанесла состав на разрыв первого листа, аккуратно совместила волокна бумаги под увеличительным стеклом и проложила место склейки полоской японской микалентной бумаги. Затем она распустила остатки старого, истлевшего шпагата на корешке, взяла толстую иглу с прочной льняной нитью и, натянув блок на бруски, привычным, точным движением начала сшивать тетради заново.

Через два часа отреставрированный, зажатый в пресс том лежал на столе. Корешок стал ровным, упругим, страницы открывались плавно, не хрустя и не распадаясь.

Директриса осторожно провела кончиками пальцев по восстановленному блоку, сняла очки и посмотрела на Алену:

— Откуда вы такая взялась?

— Из Кириллова, — вытирая руки хлопчатобумажной ветошью, ответила Алена. — По трудовому договору оформите? Мне дочку кормить надо. И станок этот восстановить. Винт смазки просит, шаг резьбы сбился.

— В понедельник оформляем, — тихо сказала директриса, сжимая в руке паспорт Алены. — На полную ставку заведующей мастерской.

***

Майский ливень обрушился на купеческую часть Вологды внезапно, заливая мостовые потоками мутной воды. Девятилетняя Тася, прикрывая голову тяжелым ранцем, неслась по улице Герцена, перепрыгивая через вспучившиеся лужи. Увидев стеклянный козырек над входом в старинный особняк из красного кирпича, она с разбегу влетела под навес.

Над дверью висела матовая вывеска из полированной стали: «Морозов. Авторская полиграфия».

Стеклянная дверь распахнулась. В проеме стоял высокий мужчина в черном шерстяном свитере с закатанными рукавами. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги усталости, а в пальцах он сжимал пачку распечатанных счетов с красными печатями долговых уведомлений.

— Заходи внутрь, малявка, — хрипло сказал Глеб, отступая в тепло салона. — Насквозь ведь промокла.

В просторном зале с кирпичными стенами пахло резким, химическим запахом нитролака. Вдоль стеклянных витрин стояли дизайнерские альбомы: тяжелые обложки из шлифованного алюминия, листы из матового полупрозрачного оргстекла, переплеты на стальных болтах.

Глеб налил из термоса кипятка в бумажный стаканчик, бросил туда пакетик чая и протянул девочке, усадив ее на низкий кожаный пуф:

— Пей. Мама где?

— На работе, в библиотеке, — Тася шмыгнула носом, с интересом разглядывая странные книги на полках. — А это что за железки?

— Это книги будущего, — с горькой усмешкой бросил Глеб, бросая счета на стол. — Концептуальный дизайн. Только никто их не покупает. Говорят, дорого и непонятно. Месяц остался, потом арендодатель опечатает салон за долги.

Тася подошла к витрине, протянула руку и попыталась перевернуть тонкий металлический лист верхнего альбома. Острый край среза полоснул по подушечке указательного пальца. Девочка ойкнула, отдернула руку и прижала палец к губам.

— Осторожно! — Глеб дернулся к ней, доставая из кармана чистый платок. — Порезалась?

— Они злые, — насупившись, сказала Тася, глядя на альбом исподлобья. — Холодные, тяжелые и пахнут как в гараже у дяди Коли. Такие книги перед сном читать нельзя. Их гладить неприятно.

Глеб замер с платком в руке, брови его сдвинулись к переносице:

— Это искусство, девочка. Металл вечен. Кожа и бумага гниют, а сталь живет столетиями.

— Ничего они не гниют, если клейстер правильный, — дерзко парировала Тася, перевязав палец платком. — Моя мама старинные книги чинит. Они мягкие, теплые, пахнут медом и травами. Их в руки берешь — и выпускать не хочется. А ваши только на полку ставить, чтобы пыль собирали.

Она полезла в карман школьной куртки, вытащила горсть блестящих десятирублевых монет, чтобы расплатиться за чай, и неловким движением выронила их на стеклянный столик.

Монеты со звоном покатились по стеклу. Вслед за ними из кармана выпал тяжелый металлический предмет и с глухим стуком лег прямо перед Глебом.

На зеркальной поверхности лежал потемневший латунный брелок с чеканным силуэтом маяка. Грани его были затерты до блеска десятками тысяч прикосновений.

Воздух застрял в горле Глеба с сухим хрипом. Он медленно протянул руку, коснулся пальцами холодного металла и поднял брелок на уровень глаз. Пальцы его крупно, неудержимо задрожали.

— Откуда… — голос его сорвался на шепот. Он опустился на корточки перед девочкой, вглядываясь в ее лицо. Темные, посаженные вразлет глаза, упрямый, чуть выступающий подбородок. — Откуда это у тебя?

Тася испуганно выхватила брелок из его ослабевших пальцев, сунула глубоко в карман и схватила ранец:

— Это мамин талисман! Мне брать не разрешают, я сама взяла!

— Как зовут маму? — Глеб схватил ее за плечи, голос его звенел от напряжения. — Скажи мне! Алена? Алена Соколова?!

— Пустите! — крикнула девочка, вывернулась из его рук и бросилась к выходу. Стеклянная дверь распахнулась, звякнул колокольчик, и Тася растворилась в серых струях ливня.

Глеб не стал надевать куртку. Он выскочил на залитую водой мостовую и побежал за мелькающим впереди желтым дождевиком через переулки, сбивая дыхание и не чувствуя хлещущей по лицу ледяной воды.

Старый двухэтажный дом на Советском проспекте пах сыростью облупившихся деревянных перил. Глеб взбежал на второй этаж, на ходу смахивая со щек дождевые капли, и остановился перед оббитой рваным дерматином дверью комнаты номер четыре. Сердце колотилось в ребра с такой силой, что темнело в глазах.

Он поднял руку и трижды ударил костяшками пальцев по дереву.

Внутри послышались торопливые шаги, лязгнул цепочный засов. Дверь приоткрылась.

На пороге стояла Алена. На ней был синий холщовый фартук, рукава рубашки закатаны выше локтей, на правом предплечье темнело свежее пятно типографской сажи. В руке она сжимала длинный костяной фальцнож.

Взгляды их скрестились.

Алена отшатнулась назад в узкую прихожую, лицо ее в секунду потеряло всякую краску, сделавшись гипсово-белым. Пальцы на рукояти ножа побелели от напряжения.

— Ты… — выдохнула она, и дыхание ее оборвалось.

Глеб медленно переступил порог, не закрывая за собой дверь. Он поднял правую руку и разжал кулак. На его ладони лежал латунный маяк.

— Девять лет, Алена, — глухо сказал он. В его голосе не было упрека — только обнаженная, выстраданная мука. — Девять лет я смотрю на воду и думаю, что ты умерла.

Из комнаты в коридор выглянула Тася, прижимая к груди ранец, и замерла, переводя испуганный взгляд с матери на мокрого, задыхающегося мужчину.

Алена опустила фальцнож на тумбочку. Ее губы дрогнули, но спина осталась прямой, натянутой, как струна:

— Тася, иди в комнату. Переоденься в сухое.

Девочка послушно шмыгнула за ситцевую занавеску.

— Зачем ты пришел, Глеб? — Алена скрестила руки на груди, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Что тебе здесь нужно? У нас своя жизнь. Мы ни у кого ничего не просим.

— Я не пришел просить, — он шагнул ближе. Его взгляд скользнул по ее загрубевшим пальцам, по застиранной ткани рубашки. — Я пришел вернуть долг. И забрать свою вину.

— Какую вину? — ее голос прорезался резкими, звенящими нотами. — Ты знаешь, каково это было? Когда мать кричала, что посадит тебя на десять лет, если я рот открою? Когда я стояла под дождем у моста, а вахтерша сказала, что тебя закрыли в инфекционном корпусе и к тебе никого не пустят?! Я уехала на север в одном свитере! Я ребенка в глухой деревне на озере рожала, пока ты…

— Я три месяца лежал в коме, Алена! — Глеб сорвал с правой руки шерстяной нарукавник, обнажив предплечье, сплошь покрытое белесыми шрамами от катетеров и некротических свищей. — Меня выписали инвалидом второй группы с палочкой! Я пришел в твой интернат — ворота заколочены, архив вывезен! Я пришел к твоей матери — она спустила на меня отчима и сказала, что ты уехала в Москву с богатым коммерсантом и знать меня не желаешь! Я искал тебя по всем переплетным мастерским области три года, пока руки не опустились!

Алена замерла. Глаза ее расширились, губы приоткрылись, но ни одного звука не вырвалось наружу.

В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как на кухне мерно капает вода из старого медного крана.

В воздухе медленно остывал слабый запах сырой штукатурки.

Глеб медленно опустился на колени прямо на потертый линолеум прихожей. Он не пытался коснуться ее подола, просто смотрел снизу вверх в ее побелевшее, строгое лицо:

— Тася — моя дочь. Я это понял в первую секунду, как только она рот открыла. Но я не требую прав. Я не прошу простить меня сию секунду. Только позволь мне быть рядом. Не из жалости. Не ради долга. Потому что без вас этот город — просто груда мертвого кирпича.

Алена смотрела на его опущенные плечи, на седину, пробившуюся в темных волосах у висков, на шрамы на худых запястьях. Горло сдавило горячим спазмом. Слезы, которые она держала внутри все девять лет — на северном озере, у гроба деда, в холодных коридорах общежитий, — обожгли веки и покатились по щекам, смывая застарелую пыль одиночества.

Она медленно опустилась перед ним, положила ладони на его мокрые плечи и тихо выдохнула:

— Поднимись, Глеб. Поднимись с пола. Хватит нам падать.

***

К концу мая набережная реки Вологды оделась в свежую, молодую зелень. Солнечные лучи дробились в спокойной воде, отражаясь в начищенных до блеска окнах старинного купеческого особняка. Над входом висела новая резная вывеска из мореного дуба: «Книжная палата Морозовых. Реставрация и авторский переплет».

В просторном зале пахло теплым, сладковатым запахом натурального пчелиного воска, которым натирали готовые кожаные обложки.

У широкого дубового верстака стояли двое. Глеб натягивал на вертикальные стойки станка плотные льняные шнуры, а Алена точными, выверенными движениями шила блок старинной летописи, переплетая нити сквозь корешковые сгибы. Ее движения были легкими и уверенными, а пальцы Глеба бережно придерживали тяжелую деревянную планку, подстраиваясь под ее ритм.

На широком низком подоконнике, подобрав под себя ноги, сидела Тася. На коленях у девочки лежал толстый том северных сказок в темно-синей сафьяновой обложке. На корешке книги мягко сиял вытисненный сусальным золотом силуэт высокого маяка.

— «И вернулись ладьи в тихую заводь, — звонко, на весь зал читала девочка, водя пальцем по строчкам, — и зажгли на башне огонь, который больше никогда не гас…»

Глеб оторвался от станка, посмотрел на дочь, затем повернулся к Алене и тихо, едва касаясь губами ее виска, произнес:

— А ведь я чуть не угробил все эти стены. Думал, металл спасет. А спасла живая нить.

Алена улыбнулась, завязав на шнуре глухой, нерушимый переплетный узел:

— Книга, Глеб, как и семья — держится не на том, что блестит снаружи. Она держится на том, что внутри прошито. На скрытом шве, который не видно, но который держит каждый лист.

С улицы, за толстым витринным стеклом, послышался шорох колес. На тротуаре остановилась пожилая женщина в дорогом пальто, катившая перед собой прогулочную коляску. Ее лицо с резкими морщинами у рта казалось напряженным. Женщина вглядывалась сквозь стекло в залитую солнцем мастерскую, в счастливое лицо читающей девочки, в склоненные друг к другу головы мастера и печатника.

Она постояла полминуты, сделала нерешительное движение к двери, но рука ее замерла в воздухе, так и не коснувшись латунной ручки. Женщина опустила голову, развернула коляску и медленно пошла прочь по набережной, растворяясь в весенней толпе.

Алена проводила ее силуэт спокойным, долгим взглядом. В груди больше не было леденящего холода — только простор и чистый воздух. Она почувствовала, как сильная ладонь Глеба мягко легла ей на плечо, перехватила иглу с вощеной нитью и сделала следующий точный стежок.