Оттиск на командировочном предписании был чёткий, ровный, цифры читались без напряжения. Номер части.

Как раз на этих цифрах боец, проверявший бумаги у проезжавшего мимо заставы капитана, и остановился: заверять предписание полагалось печатью с номером полевой почты. Заодно выяснилось, что в удостоверении личности не проставлен номер приказа о присвоении звания.

Через несколько минут капитан уже рассказывал, что заброшен в тыл с рацией. Шёл 1945 год, и такие проколы были к тому времени делом привычным.

Номер полевой почты – условное число, которым обозначали часть в переписке, чтобы по клочку бумаги нельзя было понять, какое соединение и где стоит. Его и ставили на печатях действующих частей.

Тот, кто резал штамп в лаборатории за линией фронта, поставил номер части: аккуратно, логично и совершенно не так.

Инструкцию писали в штабе армии

Отдельную инструкцию по распознаванию фиктивных документов подготовили летом 1944 года в отделе “Смерш” 48-й армии. Признаки в ней шли один за другим, и почти все касались не смысла записей, а того, как бумага выглядит и из чего сделана.

Главным в этом списке назывался шифр. У командировочных и отпускных удостоверений, изготовленных немцами, не было условного цифрового обозначения перед исходящим номером – по одному этому признаку бумагу можно было браковать, не глядя дальше.

Следом шёл возраст документа. Корочка выглядела свежей, нетронутой, а по записи выходило, что выдана она два-три месяца назад.

Красноармейская книжка за такой срок промокает, засаливается и обтрёпывается по сгибу, её носят в нагрудном кармане, а не в сейфе.

Фотокарточка тоже подводила: в немецких документах снимок получался чище, отчётливее и заметно глянцевее того, что делали в войсках.

Отмечали и совсем незаметное. Проволока, которой сшивали книжечки, у своих была железной и за пару месяцев успевала оставить на страницах ржавые пятна; в подделках стояла нержавеющая сталь, чистая и блестящая.

В материал обложки у немцев вплеталась шёлковая нить, которой в советских бланках не встречалось. Отдельными строками шли оттенок корочек у офицерских удостоверений и партийных билетов, начертание некоторых букв и ошибки в словах.

Шрифт, который меняли каждые две недели

Своего документа, удостоверяющего личность, у рядовых и младших командиров поначалу не было вовсе – красноармейскую книжку ввели только осенью 1941 года, и в частях она появилась не сразу.

Вместе с ней завели правило, о котором в немецкой мастерской узнать было неоткуда: шрифт в бланках меняли каждые 10-15 дней. Держать в голове, какой вариант в ходу сейчас, мог только тот, кто служил и видел свежие книжки каждый день.

С 1942 года скрытую метку получили и командировочные предписания. Условная литеровка – неприметный знак или сочетание букв в тексте бланка – обновлялась раз в несколько дней, и в 1943 году её не обнаружили в бумагах у двоих задержанных, Богданова и Попова.

Подделать можно бумагу, оттиск, подпись, даже начертание букв. Нельзя подделать то, что меняется быстрее, чем работает мастерская и чем агент добирается до первого поста. Пока комплект ехал через линию фронта, метка на настоящих бланках успевала стать другой.

Комплект бумаг целиком

Одним документом агенту было не обойтись, и здесь пряталась ещё одна ловушка. Немцы снаряжали своих людей целыми пачками:

• паспорт с отметкой о прописке и трудовая книжка,
• партийный или комсомольский билет,
• наградная книжка,
• продовольственный аттестат,
• справка о выписке из госпиталя или об освобождении от службы по болезни,
• доверенность на получение имущества со склада,
• выписка из приказа о переводе.

Сверху – красноармейская книжка или удостоверение командного состава.

К набору прикладывали чистые бланки, иногда печати и штампы частей, а также деньги: от 500 руб. до 100-150 тыс. руб., смотря на какой срок человек уходил и что ему поручали. Чем толще пачка, тем шире поле для ошибки.

У живого человека паспорт выдан в одном месте, военный билет в другом, трудовая книжка в третьем, и заполняли их разные люди в разные годы. Отсюда несовпадающие почерки, разные чернила, разная потрёпанность.

Набор, где всё написано одной рукой, одними чернилами и истрёпано одинаково, дальше можно было не изучать.

Насколько далеко в абвере готовы были заходить, показывает история группы, которую отправляли с двумя мощными рациями в Среднюю Азию. Аппаратуру уложили в чемоданы и опечатали сургучом с оттиском настоящей воинской части.

На случай, если чемоданы всё-таки вскроют, дали конверт с грифом “Сов. секретно” на имя начальника связи округа, а внутри – письмо на бланке научно-исследовательского института связи: посылаем два трофейных аппарата, испытайте их на большом расстоянии. Должности, фамилии, гербовая печать института – всё на месте.

Спор о скрепках

Про блестящие скрепки спорят до сих пор, и не на пустом месте. Немецкие солдатские книжки сшивались такой же ржавеющей проволокой, что и советские, сканы страниц с бурыми потёками найти нетрудно.

А в массовый оборот история попала через художественную литературу: у Ивана Стаднюка в романе “Война” на нержавейке проваливаются диверсанты, приехавшие в Смоленск за мостами через Днепр. Отсюда и обычный вывод – красивая выдумка.

Упирается спор в одну бумагу. Партийный билет, отобранный у агента, которого в 1944 году остановил сержант пограничных войск Максименко, расписан по приметам, и нержавеющие скрепки стоят там в общем ряду с остальными.

Нашлось у того же человека и кое-что погрубее: часть текста в вещевой книжке была набрана латиницей. Ещё одного, тоже с блестящими скрепками, взяли вскоре в Прибалтике.

Кто на самом деле проверял

С массовой бдительностью дело обстояло скверно. Проверки вплоть до 1945 года давали одну и ту же картину: пароль часовые помнят, а пропускают всякого, кто отзовётся “Свои”.

В одной дивизии разбирались после случая, когда со стороны противника через передовую сначала проехала подвода с местным жителем и его семьёй, а следом прошли трое перебежчиков – и сдались они уже в тылу, артиллеристам. Один агент трое суток гулял по тылам, дважды попадал в руки патрулей и спокойно ушёл обратно.

Настоящий отсев шёл через сотрудников Смерша и приданных им людей из пограничных войск – тех, у кого одни и те же бланки проходили через руки десятками.

Помогало и другое. Немцы взяли количеством: больше 130 разведывательных и диверсионных команд, около 60 школ, где из пленных лепили агента за две недели. Верности при таком потоке не получалось.

Перед сражением под Курском на железные дороги сбросили 15 групп, 98 человек. Своими ногами в органы явились 25, и по их рассказам взяли ещё 63. Сдавшийся выкладывал место высадки, приметы напарников и перечень бумаг у каждого, а в войска уходила ориентировка.

Самый дорогой комплект

Лучший набор документов за всю войну достался человеку, известному под фамилией Таврин. В немецкой службе безопасности для него изготовили удостоверение за номером 298 – майор, заместитель начальника отдела контрразведки 39-й армии, – и от настоящего оно не отличалось.

Легенду про отпуск после госпиталя подкрепили шрамами: хирурги оставили на нём несколько надрезов и швов. Награды выдали не бутафорские, как обычно делали агентам, а подлинные, включая Золотую Звезду и орден Ленина, принадлежавшие попавшему в плен генералу Шепетову.

При обыске у задержанного нашли 116 мастичных печатей и 428 400 руб.

Брак в бумагах был заложен заранее. К чужой Звезде приложили указ, датированный осенью 1943 года, хотя генерала наградили ещё в 1941-м, а в плен он попал весной 1942-го. И номер награды не ложился в ряд тех, кто получал её за Днепр.

До сверки номеров, однако, не дошло. Задержанный распахнул кожаное пальто, чтобы достать документы, и стало видно орден Красной Звезды на левой стороне груди. С 1943 года его носили справа.

Чего не знали в войсках

Рассказывать обо всём этом бойцам не полагалось. Армейская газета “Сталинская гвардия” напечатала в 1944 году заметку “Пример высокой бдительности” – о том, как взяли двоих шпионов.

Из штаба армии редакции тут же указали: писать о работе вражеской разведки и о способах борьбы с ней правила охраны военной тайны запрещают. Так что про скрепки, шрифты и шифр перед исходящим номером в стране прочитали уже после Победы.